Из тусовки в блиндаж. Как известный кинодокументалист стал оператором БПЛА

Оператора БПЛА с позывным Зоркий удалось перехватить сразу после его возвращения с линии боевого соприкосновения. У «птичника» оказался любопытный бэкграунд. В мирной жизни Зоркий — известный кинодокументалист и оператор популярных телевизионных программ. За его плечами 12 лет профессиональных съемок и участие в самых разных проектах — от ресторанного телешоу «На ножах» с Константином Ивлевым до полнометражной документальной картины «Крым. Путь на Родину». Кстати, путь самого Зоркого на СВО тоже начался со съемок. Летом прошлого года он приехал снимать документальный сериал о бойцах и командирах бригады «Дикая Дивизия Донбасса» Добровольческого корпуса. А уехать обратно со спокойным сердцем уже не смог.

— Что это за сериал и почему работа над ним произвела на вас такое сильное впечатление?
— Сериал называется «Доброволец». Бойцы на камеру рассказывали свои истории, объясняли, почему они оставили спокойное место в тылу и пошли воевать. Это все-таки серьезный шаг, который во многом меняет сознание. А общая причина была в том, что человек не смог мириться с происходящим и захотел повлиять на ситуацию. И знаете, во многих рассказах я слышал собственные мысли, узнавал себя. Я ведь тоже задумывался о том, чтобы отправиться на СВО. Окончательно это решение оформилось после удара ВСУ по пляжу в Севастополе и гибели мирных людей. Кто-то прочел эту новость, посмотрел сюжет и забыл, а у меня случившееся просто не укладывалось в голове. Как такое можно было совершить?! Я понимал, что этот террор нужно остановить, и был готов принять участие в СВО. Но, наверное, не хватало личного знакомства и разговоров с конкретными бойцами и командирами. На съемках «Добровольца» я это получил. Увидел, какая здесь собралась команда, и понял, чем могу быть полезен. Мне рассказали, что очень не хватает опытных операторов БПЛА. А я давно увлекался беспилотниками, использовал их для съемок, экспериментировал с различными дронами. Так вот все и сошлось в одной точке.

— Вы остались в подразделении сразу после съемок «Добровольца»?
— Нет, у меня были определенные обязательства. Нужно было закончить работу, чтобы никого не подводить. Я завершил текущие проекты, а следующие брать не стал, и приехал сюда. Теперь уже сам — в качестве добровольца. Служу уже 9 месяцев.

— У вас ведь было все хорошо в мирной жизни. Вы вращались в московской киношной и телевизионной тусовке, многие представители которой живут словно в другой реальности и руководствуются другими ценностями. Как удалось не поддаться этому влиянию? И как отнеслись к вашему решению отправиться на СВО друзья и коллеги?
— У меня действительно все хорошо с работой, и сюда я ехал точно не ради денег. Мне хочется правильно применить здесь свои знания. Уж так меня воспитали родители: если страна воюет, значит, нужно помочь. Да, среди знакомых было непонимание, но какое это имеет значение? Тем более я не являюсь полноценным представителем бомонда. Я уже шесть лет довольно уединенно живу в Крыму, в своем доме в отдаленном местечке. В последнее время стал закрытым семейным человеком. И неработающий аэропорт только способствует этому. Я лишь время от времени выезжаю на проекты, делаю свою работу и возвращаюсь. Кроме того, о том, что я отправился на СВО, мало кто знает. Я ведь не объявлял об этом во всеуслышание. Те, кто мне звонил сюда, те и узнали. Я больше переживал о том, как отнесутся к моему решению близкие.

— И как они отнеслись?
— С пониманием. Мама меня отпустила. Супруга тоже. Хотя у нас маленький двухлетний ребенок, но жена не стала препятствовать: она из семьи военных.

— Вы только что вернулись с передовой. Как там сейчас? Какой жизнью живет на линии соприкосновения успешный телевизионщик и кинодокументалист?
— Вообще-то сейчас понятия передовой и тыла сильно размыты. Раньше можно было чувствовать себя в относительной безопасности, если отъехать от ЛБС на десяток километров. Теперь же дроны достают далеко. И сюда тоже могут достать. А чем мы занимаемся? Да как обычно. Живем в блиндажах. Там сыро, есть крысы, много комаров, которые сильно напрягают. Ну и, конечно, летают дроны противника. Разведчики и FPV. А мы запускаем на их сторону свои. Вставляем в «птиц» батарейки, вытаскиваем антенны, отправляем беспилотники, наблюдаем за полетом. Фиксируем попадание или промах. Посылаем один дрон за другим. И так с утра до вечера каждый день.

Еще делаем боеприпасы для дронов. Например, изготавливаем фугасно-осколочные со стальными шариками. Они не плавятся и очень хорошо разлетаются в качестве поражающих элементов. Непосредственно фугасными боеприпасами работаем по блиндажам, а осколочными — по автомобилям и живой силе противника. Есть, конечно, штатные боеприпасы, но иногда лучше сделать свой для правильной развесовки. Мы используем самые разные БПЛА, и не всегда штатные боеприпасы подходят по весу и под конкретные задачи.

— Ощущаете ли вы, как оператор БПЛА, геймификацию войны?
— Нет. Адреналин присутствует, как и в обычном бою. Во всяком случае, у меня. Возможно, кто-то действует как в симуляции, и, возможно, это помогает: холодный разум и рука точнее наводят дрон на цель. Но когда попадаешь под обстрелы, ни о какой геймификации речи идти не может. Как-то нас вычислили и плотно накрыли артой. Было так страшно, что хотелось сравняться с землей.

— А какие у вас были самые удачные вылеты?
— Ну, вот недавно, например, подорвали пару больших складов противника. Детонировало и горело все очень красиво.

— Как вы видите дальнейшее развитие беспилотников в боевых условиях?
— Думаю, как минимум, появятся специализированные военные FPV-дроны. Пока именно в сфере FPV используются гражданские разработки, не предназначенные изначально для ведения боевых действий из блиндажей и окопов. Такие дроны, например, уязвимы к сырости и конденсату. Какими будут боевые вариации этой техники? Можно предположить, что они будут отличаться от сегодняшних FPV-дронов так же, как военные машины отличаются от гражданских. Они будут надежными, отказоустойчивыми, влагозащищенными, возможно, с легкой броней, и их можно будет запускать хоть из лужи.

Ящик Пандоры уже открыт. Всем стало понятно, что дроны — это простой, дешевый и точный способ доставки боеприпаса к цели. Значит, это направление будет развиваться. И системы сбросов, и боеприпасы к дронам, и сами они будут меняться. В том числе и в размерах, причем как в большую сторону, для лучшей грузоподъемности, так и в меньшую. Ведь дрон размером с ладонь или еще меньше сложнее заметить, услышать и сбить. А если он незаметно подлетит и сядет на каску, доставив хотя бы 3–4 грамма взрывчатого вещества, этого будет достаточно, чтобы поразить противника. К тому же, я думаю, будут активно развиваться не только летающие дроны, но и плавающие, ползающие, копающие, разбрасывающие датчики или мины, да какие угодно.

— Некоторые эксперты предрекают, что искусственный интеллект в дронах станет настоящим кошмаром на передовой.
— Да, это будет страшно. Даже если решение о нанесении удара все еще останется за человеком. Сейчас, например, оператор запускает дрон и наблюдает через камеру за местностью. Но его внимание ограничено, он может устать, чего-то не заметить, отвлечься. Машине же не нужен отдых, а искусственный интеллект подметит все: любое шевеление, тепловое излучение, радиоволны, сигнал телефона. Тем более, если над локацией действует целый рой дронов. В боевых условиях машина окажется более совершенной, ее алгоритмы действуют быстро, она дальше видит и слышит, мгновенно анализирует большой объем информации, и укрыться от такого беспилотника гораздо сложнее. Например, дрон с ИИ сделает два снимка над одним и тем же местом. И если на втором снимке обнаружится банановая кожура, которую выбросил какой-нибудь нерадивый боец, машина сразу обратит внимание на наличие нового предмета, который пропустил бы человек-оператор. Значит, эта локация окажется под пристальным вниманием или по ней нанесут удар.

— Зоркий, что вы будете делать после СВО?
— То же, что и раньше — снимать фильмы. Вот этого, я уверен, искусственный интеллект лучше человека никогда не сделает.