«Артиллерия вечна, как симфония Баха»

Туманное осеннее утро встречает нас на выжженной дороге между Попасной и Артемовском. Мы направляемся на позиции артиллеристов отряда «Барс-31» Добровольческого корпуса. Сквозь открытые окна фронтового УАЗика доносится влажный запах опавшей листвы, пыли и гари. Мертвую тишину за окнами, словно острой бритвой, прорезает визг дрон-детектора – это летят FPV, новые хозяева современной войны.

Где-то вдали уже виднеются каменные остовы Артемовска. Но до израненного войной города еще нужно доехать.

Сегодня путь на позиции – чуть ли не опаснее самой работы на ЛБС. Наш водитель это прекрасно знает, поэтому не сбавляет скорости даже на израненной снарядами проселочной дороге.

В Артемовске, среди развороченных стен, немного сбавляем ход. Когда город остается позади, мы спешиваемся.

Осторожно идем по испещренной воронками от снарядов, мягкой, сырой земле. Из-под ног то и дело выскакивают мыши-полевки, которые уже устраиваются в опавшей листве на зимовку. Но на них тут никто не обращает внимания, под листьями могут быть куда более опасные и смертоносные находки – неразорвавшиеся «лепестки» и «колокольчики».

Из рации нашего сопровождающего доносится хриплый, напряженный голос:

«Расчет, к орудию!».

Дальше — бегом. Я, задыхаясь, пытаюсь поспеть за ребятами, которые несутся к невидимой цели. Останавливаемся.

«Где гаубица?»

Вокруг — лишь пожухлая трава да опавшие листья.

«В полуметре от вас», — слышу я спокойный голос заряжающего по имени Хас.

И только теперь различаю в складках местности замаскированный массивный ствол Д-20. Это уже не война, а какое-то ремесло, даже таинство, доведенное до абсолюта.

Дальше — завораживающие и понятные только им, артиллеристам, команды, похожие на заклинания:

«Прицел 428, угломер 2,20».

Цифры, команды и наконец — «Орудие! Выстрел!».

Грохот — это не звук, это удар в грудину, это взрыв пространства. Воздух рвется, и листья, поднятые пороховыми газами, на миг застилают небо похоронным салютом. Расчет работает молча, яростно, поднося и заряжая снаряды. И так — раз за разом, пока тот же хриплый голос не скажет в рацию:

«Спасибо за работу! Домой!».

Но работа не кончается. В сотнях метров просыпается другая позиция. Добираемся до расчета Д-30.

«Орудие! За Россию-матушку!» — команда наводчика звучит не как лозунг, а как простая и ясная правда, ради которой здесь стоят эти люди.

С десяток снарядов уходят в небо за минуты — короткий, яростный удар.

Снарядный по имени Норман, бывший стрелок, скупо объясняет:

«Работаем по пехоте, технике, укрытиям. Наш наводчик руку набил. Так что, думаю, товарищи с конкурирующей организации не скучают».

Они не скучают. Главная их ударная сила теперь — дроны. Рой злых, жужжащих ос. И потому наша главная сила — это «глазки». Так здесь называют разведывательные БПЛА.

На позиции оператора с позывным Маршал — тишина, нарушаемая лишь легким жужжанием вентилятора ноутбука. Он ведет свой «мавик» над Миньковкой. В объективе тепловизора — грузовик. Голос из рации:

«Запускаем».

Минута — и с другой позиции взмывает в небо FPV-дрон. На экране калейдоскоп из сменяющих один другой осенних пейзажей. Резкий поворот, и вот уже кумулятивный заряд влетает в пассажирскую дверь. Быстро. Без эмоций. Как на конвейере. Снарядный орудия Д-30 с позывным Грек очень буднично рассказывает о совместной работе с птичниками. Но за этой простотой и прозаичностью скрыты мастерство и профессионализм бойцов:

«Мы работаем в непосредственной связке и только с птичками, которые четко координируют нас, куда мы попадаем, как мы отработали, насколько продуктивно отработали, насколько поразили ту или иную цель. И сколько нам необходимо сделать еще выстрелов. Либо цель поражена. Оттуда же мы получаем и все координаты».

У каждой группы БПЛА свой, непохожий на других, стиль работы. И это не просто желание переиграть товарищей и показать свое мастерство – нередко это залог успеха, как сохранить свою птицу, не попасться вражеским охотникам за дронами и выполнить боевую задачу.

Командир взвода БПЛА с позывным Ирбис работает иначе. Это настоящий ювелир. Его дрон, как хищная птица, пробирается сквозь густую лесополосу, обходит противодроновые сети, зависает у входа в блиндаж. Пауза. И — резкий маневр. Взрыв, и из-под земли вырывается густой черный дым.

«Противник стал аккуратнее, — говорит Ирбис. — Но и мы не отстаем. Глазки все время в небе».

Но война — это всегда диалог. И ответ противника не заставляет себя ждать. Группа Жнеца — это те, кто ведет незримый бой в эфире. Они — щит подразделения.

«Вражеский оператор надевает очки, ведет свою «птичку». А мы ему видео отключаем. Он не видит ничего, только «шум». И не справляется с управлением», — объясняет Жнец.

Его работа — это круглосуточное напряжение, потому что цена — жизнь.

Мы убедились в этом на себе. Выйдя от «противодронщиков», мы шли по высохшей лесополосе. И вдруг — этот визг. Внезапный, нарастающий. Секунда — и он уже рядом. Сердце уходит в пятки. Наш сопровождающий вскидывает карабин — наиболее эффективное средство против стального снаряда с пропеллерами.

Но тут — взрыв. Где-то в десятке метров. Оказывается, наш дрон успел перехватить вражескую птицу и подорвать в воздухе. Это сделали те самые парни, с которыми мы только что разговаривали. Они спасли нам жизни, даже не выходя из блиндажа.

Вернувшись на позицию, заряжающий Д-20 Хас берет в руки фронтовой баян. Инструмент, видавший виды, с потертыми мехами и клавишами, посеревшими от множества прикосновений. Он устраивается на ящике из-под снарядов, и первые, неуверенные аккорды разрывают звенящую тишину пустого окопа.

Пальцы, еще не остывшие от работы со снарядами, привычно находят нужные клавиши. Играет он что-то простое, до боли знакомое, от чего сжимается сердце. Тусклый свет фонаря выхватывает из темноты его сосредоточенное лицо и потрескавшийся корпус баяна.

«Баян — это душа, — говорит Хас, закрыв глаза и быстро перебирая пальцами. — Накатит ностальгия, играю все подряд, что на ухо легло».

В этих словах — вся солдатская правда. Не пафос и не позерство, а простая, будничная потребность души, измотанной войной. В его музыке нет показной тоски, лишь тихая, суровая память о другой жизни, что осталась где-то там, за линией фронта. И в этом простом мотиве, звучащем среди развороченной земли, было что-то более прочное и вечное, чем в грохоте орудий. Что-то, ради чего, собственно, и стоит переносить все тяготы этой войны.

Позже я разговариваю с наводчиком Зондером. Бывший спецназовец, воюет с 2014-го. Человек с твердым, спокойным взглядом. Внук Героя Советского Союза -его троюродный прадед Михаил Егоров водружал знамя над Рейхстагом:

«У меня дед мой троюродный, знамя на Рейхстаг ставил – герой Советского Союза Михаил Егоров. Это мой родственник, я не шучу. Как вы думаете, где я должен был быть сейчас, как ни здесь?».

В этих словах — вся суть. Не о тактике или технологиях, а о простой и крепкой связи времен. О долге, который не объяснишь, а можно только прочувствовать. Они воюют здесь не только за точки на карте. Они воюют за ту непрерванную нить, что тянется от стен Брестской крепости до разбитых улиц Артемовска.

А еще Зондер очень красиво говорит об артиллерии, как о музыке:

«Артиллерия вечна, как симфония Баха».

И тут он абсолютно прав. Еще недавно, горячие головы, ослепленные блеском новейших технологий, с пеной у рта доказывали, что с появлением беспилотных систем эра артиллерии начнет неумолимо клониться к закату. Мол, устарели эти железные громадины, отзвенел их век.

Но война – беспристрастный судья всех теорий, расставила все по своим местам. Специальная военная операция со всей жестокой ясностью показала простую и суровую правду: без пушек, без их старого, испытанного грохота, слитого в единое целое с жужжанием беспилотников, победить врага невозможно.

Конечно, это уже не тот масштаб применения артиллерии, когда она гремела огненными валами по полям Великой Отечественной — при проведении Белорусской стратегической операции плотность орудий и минометов на километр фронта доходила до 200 единиц, а на левом крыле 1-го Белорусского фронта — до 356 единиц. А при проведении Берлинской операции средняя плотность составила 255 орудий и минометов на километр фронта, доходя до 324 стволов в полосе действий 5-й ударной и 8-й гвардейской армий. Сегодня артиллерия стала иной — зрячей, быстрой, хитрой. Но суть ее осталась прежней — быть тем стальным кулаком, той последней и решающей инстанцией, что диктует свою волю на поле боя. Дроны стали ее глазами, но бить — по-прежнему ее тяжелая, вековая работа. И пока грохочут русские орудия, пока летят на позиции врага их «пламенные приветы», рано списывать в утиль «богов войны».